Василиса Рождественская
Страх
Врач психиатрической лечебницы, что находилась на окраине города, приготовился спокойно провести очередное свое ночное дежурство: налил теплого чая, закутался в плед, расположившись на диване. Была тихая летняя ночь, деревья за окном мирно шелестели, как бы напевая старую, знакомую с детства колыбельную. Врядли кому-нибудь пришло в голову сегодня сходить с ума. По крайней мере так считал дежурный психиатр. Да и больница их была небольшая и особой популярностью не пользовалась. В ней было всего два этажа: верхний – палаты для больных, нижний – кабинеты врачей. В распоряжении лечебницы была одна машина, однако в основном больных привозили санитары скорой помощи, иных сдавали родственники, а некоторые…приходили сюда по собственной воле. Сейчас в больнице находились две дежурные медсестры, три пациента: женщина с тяжелым нервным расстройством, девушка после попытки суицида и учитель труда, которого жена пытается вылечить от пьянства, охранник, водитель и дежурный врач, сорокадевятилетний Семен Михайлович. Сестры были на втором этаже, пациенты спокойно спали, охранник с водителем где-то в гараже играли в карты, а врач сидел в расположенном неподалеку от входной двери кабинете.
Он думал о той девушке, что поступила вчера. Молодая девчонка, двадцати лет от роду, студентка, красавица вскрыла себе вены и ладно еще из-за несчастной любви – это вполне распространенно, решаемо, так просто и классически, так нет - случай более тяжелый. От безысходности, от усталости, от страха и даже скорее, как показалось врачу, от какого-то осознания жизни. Убедить человека, в истерике решающего прекратить свое существование, в наличии смысла жизни, вылечить его, успокоить его нервы, восстановить адекватное состояние – в наши дни задача не самая трудная. Но воскресить уже мертвого человека, духовно мертвого, - науке до сих пор не под силу. Пустился Семен Михайлович в рассуждения о том, что же может спасти такого человека, о том, как дошла до этого современная молодежь и кто в этом виноват. Он любил пускаться в такие размышления во время ночных дежурств и сам себе в эти моменты казался мудрым и знающим жизнь. Как вдруг негромкий, словно молящий о чем-то стук прервал философствования врача. Он встал и подошел к окну. В ночном сумраке за стеклом он увидел бледное лицо молодого человека, который, заметив врача, одними губами прошептал: « Помогите мне». Семен Михайлович жестом пригласил его войти и, подойдя к входной двери, впустил посетителя.
Когда они прошли в кабинет, врач обратил внимание, что молодой человек ужасно дрожит.
- Да вы не волнуйтесь, - сказал он, приветливо улыбнувшись, и жестом предложил незнакомцу сесть, а сам занял свое место за столом напротив него,- что же вас беспокоит?
- Страх, доктор,- ответил тот и замолчал.
Семен Михайлович тем временем внимательно разглядывал этого странного человека, нарушившего покой летней ночи. На вид ему было лет двадцать шесть-двадцать семь, точно не больше. Он был до ужаса бледен, что ярко подчеркивалось его черными как смоль волосами, худ, одет весьма опрятно. Он сидел, опустив отрешенный взгляд на пол, и молчал. Пауза неприлично затянулась, и врач хотел было помочь мальчику вопросами, как вдруг тот поднял голову и посмотрел на него в упор. От взгляда этих чистых серых глаз, сверкающих нездоровым бешеным блеском, Семену Михайловичу, видавшему многое за свою врачебную практику, да и просто по жизни, стало не по себе.
- Знаете, доктор, он порой приходит, волнами окатывая с ног до головы, а иногда тихонько вкрадывается в сердце и постепенно, с каждым его ударом заражая кровь, разливается по телу. Он поражает волю, заставляет молчать все прочие чувства, сковывает тело. Меня никогда не могли назвать трусливым человеком. Никогда,- он склонил голову и вновь уставился в пол. Его бледные щеки разрисовал яркий болезненный румянец.
- Мне было пять лет, когда умерла бабушка. Я ее очень любил, но отнесся я к этому спокойно, по-философски даже, и не плакал. Не плакал я ни на похоронах, ни после. Ведь она оставалась со мной, в моем сердце. Навсегда. Я не боялся высоты: часами сидел на крыше, несколько раз прыгал с парашютом. Я никогда не дрался без повода, но и драк не избегал. Я презирал смерть. Смеялся ей в лицо. Даже маленький, я никогда не боялся темноты, - он встал и прошелся по комнате, - сейчас я просыпаюсь в холодном поту посреди ночи и вздрагиваю от каждого шороха. Раньше я бывал груб и жесток. Случилось так, что…,- он замолчал, глядя в окно.
«Явно помешанный», - подумал тогда врач.
- Мои родители погибли в результате ДТП.
«Вот и толчок для развития болезни», - Семен Михайлович продолжал молча слушать речь пациента.
- Это произошло слишком давно, чтобы плакать, и слишком недавно, чтобы жить спокойно. Я тогда еще не боялся, не задумывался. Совершенно спокойно принял на себя ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь сестры. Да, знаете, доктор, у меня есть сестра, - по его лицу пробежала улыбка,- на десять лет меня младше. Ради нее только и держусь.
Врач вопросительно посмотрел на него, но ничего не сказал.
- Что? Вы хотите спросить, покончил бы я с собой, если бы не было сестры? Нет. Не покончил бы. Во-первых, умирать больно. Во-вторых, самоубийство выглядит некрасиво, а я все-таки эстет по жизни. В-третьих, прежде чем отказаться от такой вещи как жизнь я бы желал узнать, что она такое и зачем она есть. Ну а в-четвертых, это…,- он задумался, - преступление против природы, что ли. Скажите, - снова пристальный испытывающий взгляд устремился на врача, - а вы верите в Бога?
Семен Михайлович немного смутился: никогда еще пациенты не интересовались его религиозными воззрениями, но спокойным голосом ответил:
- Я же врач, к тому же психиатр. Мне приходится изучать и объяснять причуды человеческого сознания, и,- он усмехнулся, - божественного вмешательства я тут не вижу. Да и знаете, - к нему вновь вернулась серьезность, - я много такого видел в жизни, что отрицает существование Бога в принципе.
- Вот и я раньше так рассуждал. А сейчас – верите ли? – чуть ли не каждый день в церковь хожу. Не крещусь – некрещеный и крестным знамением не разбрасываюсь, на колени не падаю, иконы не целую, да и молитвы ни одной не знаю Просто там тепло и спокойно. Какая-то сладкая благодать вливается с каждым вздохом вместе с воздухом храма. А я ведь даже Библию толком никогда не читал. Да вот все равно думаю, что в церковь прихожу честнее многих читавших Библию и цитирующих Евангелие наизусть, что ходят часто для галочки. Они произносят молитвы из мозга, а не из сердца. А по мне, грех это,- он замолчал.
- Вы правы, на мой взгляд, когда так говорите про сегодняшних верующих, - не в правилах Семена Михайловича было перебивать пациентов, но ему вдруг ужасно захотелось поговорить с этим странным молодым человеком, - Не на знании основывается религия, а на вере.
- Ибо Бог не в церкви, а в сердцах верующих,- не дал тот договорить врачу и этим закрыл тему православия, рассуждать на которую у него явно пропало всякое желание.
На несколько минут в кабинете воцарилась тишина.
- По ночам, когда затихает дневной шум города и слышен лишь скрип проводов со станции, приходит мама. Она смеется и спрашивает, как мы живем. Затем появляется отец, обнимает ее за плечи и говорит, насмешливо и строго глядя на меня, чтобы я тут не безобразничал, ибо они все видят. А иногда приходит странный человек в клетчатых штанах и яркой рубашке и начинает мне читать лекции о том, как надо жить.
« Галлюцинации лечатся», - решил врач, а молодой человек продолжал:
- А шелест листвы за окном шепчет мне о том, что я сделал, а главное, чего не сделал, и луна смотрит на меня с упреком,- он вновь замолк.
« Может он нормален и просто что-то понял?»,- пронеслось в голове у врача.
- Вы меня понимаете?- молящий взгляд юноши остановился на Семене Михайловиче.
- Конечно, понимаю. Вам тяжело, вы потеряли родителей, что расстроило ваши нервы. Не переживайте, это лечиться, вы придете в себя, снова будете жить.
Молодой человек покачал головой.
- Я иду по улице и в очередном приступе страха начинаю озираться по сторонам, вглядываться в лица прохожих. И знаете, что я в них вижу? Равнодушие! Именно оно убивает нашу страну, губит судьбы людей и целых поколений, - с шепота он переходил на крик, - именно это равнодушие убивало моих родителей, убивает меня и мою сестру, убивает и вас. Говорят, в этом никто не виноват. Я вам скажу! Я скажу, - он задыхался от возбуждения, - в этом виноват каждый! И я, и вы, и президент, и каждый школьник и студент!
«И президента приплел»,- подумал врач, а вслух заключил :
- Да у вас шизофрения.
- Да, пожалуй, - неожиданно спокойно ответил молодой человек, и вновь испытующий, вынимающий душу, педантично вырезая ее скальпелем, устремился на Семена Михайловича, скользнул по его руке, и остановился на обручальном кольце.
- А вы помните глаза своей жены, как она на вас смотрела, когда вы сегодня уходили на работу? Вот вы врач, вы помогаете людям, а в глазах у вас то же равнодушие.
Перед глазами Семена Михайловича пронеслось все: его отношения в детстве с родителями, ссоры со старшим братом, доходившие до драк, сложные отношения с женой, ругань с сыном-подростком по вечерам. Но он никак не мог вспомнить мамин голос, когда она пела ему колыбельные, не мог вспомнить смех сына и глаза жены, даже их цвет. Кажется, карие. А ведь они уже столько лет вместе. Его ужасала мысль: странный пациент прав. Зажмурившись и вновь открыв глаза, он прогнал это наваждение, а то так недолго и самому в психи записаться.
- Это равнодушие убивает ваших близких и вас. Задумайтесь над этим. Будьте же добрее к тем, кого любите. Ведь любовь все понимает и все прощает.
- Не все,- хотел было возразить Семен Михайлович, но осекся: вспомнил, как маленький мальчик рыдал, когда его мать за алкоголизм, рукоприкладство и прочие «хорошие» вещи лишали родительских прав, как он потом подбежал к матери со словами : «мамочка, я люблю тебя», несмотря ни на что. Истинная любовь прощает все.

На утро Семен Михайлович проснулся в ужаснейшем бреду, а уже к вечеру стал пациентом этой больницы. А в редкие минуты просветления он все пытался вспомнить: было все это или это был бред наступающей болезни…
запись создана: 04.09.2010 в 22:49